Соседка сверху затапливала нас каждый месяц. Потом я узнал почему

Пятно на потолке в ванной появилось в марте. Жёлтое, с рыжей каймой, похожее на карту какой-то страны. В апреле страна выросла вдвое. В мае с неё закапало прямо в раковину, а в июне вода пошла по стене на кухне и залила новый ламинат, который я сам стелил две недели.

Сверху жила Валентина Петровна. Я знал о ней две вещи: что ей за восемьдесят и что она никогда не здоровается. Встретишь её у лифта — она отворачивается и делает вид, что ищет ключи. Жена говорила, что она просто плохо видит. Я говорил, что она просто вредная.

Первые два раза я поднимался, звонил, она открывала на цепочку, бормотала «извините, извините» и закрывала дверь. На третий раз я написал жалобу в управляющую компанию. На четвёртый — в августе, когда с потолка в кухне закапало прямо в кастрюлю с борщом — я поднялся с твёрдым решением: всё, хватит. Пусть платит за ремонт, или пойдём в суд.

Цепочка

Я звонил минут пять. Потом стал стучать. Потом услышал за дверью шаркающие шаги и тяжёлое дыхание. Дверь открылась на цепочку, и в щели я увидел мокрый подол халата, мокрые тапки и тряпку в руке.

— Валентина Петровна, — начал я голосом, который заранее отрепетировал на лестнице. — Это уже четвёртый раз. У меня ремонт, у меня ребёнок...

— Я знаю, — сказала она. — Я сейчас всё уберу. Я уже почти убрала.

И тут я увидел за её спиной коридор. На полу стояли тазы, кастрюли, ведро. Вода была везде — на линолеуме, на коврике, на стопке старых газет у стены. А сама Валентина Петровна, восьмидесятидвухлетняя, стояла на коленях, когда я позвонил: колени халата были мокрые насквозь.

— Откуда течёт? — спросил я уже другим голосом.

Она сняла цепочку.

Кран, который не закрывается

Тёк кран в ванной. Старый, ещё советский, с барашками. Резьба на нём давно сорвалась, и он не закрывался до конца. Ночью, когда давление в доме поднимается, вода переливалась через край раковины, у которой засорился слив. Валентина Петровна об этом знала. Каждый вечер она подставляла таз, каждую ночь вставала по три раза его выливать. Но иногда засыпала. И тогда утром собирала воду тряпкой, на коленях, по полтора часа.

— Почему вы сантехника не вызвали? — спросил я. — Это же бесплатно, по заявке.

Она долго молчала. Потом сказала, глядя в сторону:

— Я вызывала. В прошлом году. Он сказал, что кран надо менять, что у меня всё сгнило, и что это за мой счёт. А у меня пенсия девятнадцать тысяч. Я стала откладывать.

Она открыла ящик в прихожей и показала мне конверт. Там лежали деньги — сотенными и пятидесятирублёвыми, аккуратной стопкой. Четыре тысячи двести. «На кран», — было написано на конверте её неровным почерком.

А не здоровалась она со мной, потому что ей было стыдно. Каждый раз, встречая меня у лифта, она знала, что опять меня затопила.

Ключи

Новый смеситель я поставил в тот же вечер. Сбегал в строительный, купил гибкие шланги, прочистил слив, поменял сифон. Обошлось всё в три тысячи. Её конверт я не взял — она пыталась засунуть его мне в карман куртки, потом в пакет с инструментами, потом жене, которая поднялась посмотреть, что происходит.

В сентябре я заметил, что у неё не горит лампочка в коридоре — поменял. В октябре оказалось, что у неё дует из окна, и мы с дочкой Варей заклеивали щели. Варе семь, и она решила, что у неё теперь есть настоящая бабушка: наши родители живут далеко. Валентина Петровна учила её печь блинчики «как у моей мамы, с дырочками» и рассказывала, как в шестьдесят первом году бегала смотреть на Гагарина.

Однажды она протянула мне связку ключей на синей ленточке.

— Возьмите, Олег. Если со мной что, чтобы дверь не ломали. Мне больше некому отдать.

Ключи висят у нас в прихожей, на отдельном крючке. За год мы ни разу ими не воспользовались, потому что она всегда открывает сама, ещё до звонка: слышит, как Варя топает по лестнице.

Пятно на потолке я так и не закрасил. Жена спрашивает почему, а я не знаю, как объяснить. Наверное, чтобы помнить: за любым соседом, который «вредный», может стоять старушка на мокрых коленях, которая полгода копит на кран и стесняется сказать «здравствуйте».